сонныйожег

Дурак



Стояло осеннее и потому хмурое петроградское утро. Доктор Бессервиссер сидел в гостях у профессора Кондрата Алексеевича Велеюжного и пил чай с колониальным имбирем. Поначалу они сидели и молчали, но профессор Велеюжный быстро перешел к делу.

- Хорош чай, ничего не скажешь, - произнес профессор, шевеля усами.

- Да, хорошо тщчай, - согласился доктор Бессервиссер, поглаживая бороду.

- Да-с, - подтвердил профессор и закутался в халат с кистями.

Помолчали еще.

- Хорош чай, да-с, - повторил профессор Велеюжный, - но в мире множество несоизмеримо лучших, иных удивительных вещей и целых планид, коие мы еще не знаем. Например, к числу подобных много лучших вещей можно отнести мою новую антропологическую теорию.
Collapse )
сонныйожег

Мировая тоска



Случай, который будет описан ниже, случился летом то ли 1911, то ли 1912 года.

Денис Федорович Горбушкин в ту пору был еще молод и числился одним из самых завидных женихов города Могилева. И неспроста: вполне хорош собой и в меру изысканных манер, он был единственным сыном купца Федора Осиповича Горбушкина - известного дельца, прославившегося своим торговым талантом, а также тем, что он изобрел и сконструировал хлебопечную машину, прогремевшую на одной из Всероссийских выставок.

В целом Денис Горбушкин был талантлив, любил велосипедный спорт, лихачей и моторы. Последнее было его особенной страстью: несмотря на то, что в семье Горбушкиных из средств перемещения присутствовало лишь восемь лошадей, старинный тарантас, ландо, эгоистка, велосипед и небольшой пароходик "Князь Грязев", Горбушкин-младший постоянно мечтал о выездах в каком-нибудь лимузине или, на худой конец, "Даймлер-Бенце". Поговаривали, что у Горбушкина-младшего широкие связи среди столичных шоффэров, но достоверно никто ничего не знал. Впрочем, к дальнейшему повествованию все это значимого отношения не имеет и приводится лишь для более выпуклого описания фигуры Горбушкина.

Более важным видится то, что в описываемый летний день то ли 1911, то ли 1912 года Горбушкин находился в совершеннейшем расстройстве чувств, а потому заявился к своему давнему знакомому Борису Родкеру - журналисту и писателю, по какому-то мелкому недоразумению оставшемуся в Могилеве.

- Деня, ты опять расстался с женщиной, - произнес Борис Родкер, когда угловатая, но и не лишенная изящности фигура Горбушкина показалась на пороге его съемной квартиры. Collapse )
сонныйожег

Чтоб не сглазить



Как-то раз Осип Иосифович решил отправиться лечиться на воды. Осип Иосифович думал поехать в Екатеринодар или в Петровск, на что его близкий друг Казимир, умный человек и польский инженер, сказал:

- Ты, Осип, сейчас набивной дурак, - говорил Казимир, картавя и вздымая палец к небу, а потому походя на мудрого раввина из Царства Польского, - и я расскажу тебе, почему ты сейчас набивной дурак, бли айн а-ра.

- Сам ты дурак, - обиделся Осип Иосифович, потому что он был городской голова и не любил быть набивным дураком даже на словах, - но расскажи.

- Все начнется, когда ты сядешь в паровоз, и это будет похуже казней египетских. Когда ты сядешь в паравоз, бли айн а-ра, ты не займешь свое место у окна и не начнешь распаковывать припасенные твоею женой вещи, - зловеще проговорил Казимир и потрепал свою бороду, - коль вкусны они бы ни были, а я помню, как вкусно твоя жена делает курицу, живи она сто лет.

Осип Иосифович подумал было пошутить про курицу, но счел это проявлением фатовства, а потому ограничился лишь сдержанным смешком. Казимир оскорбленно вздернул мохнатые брови и продолжил:
Collapse )
сонныйожег

Сила духа и ученье ума



В помещении станции Веребье, что на Николаевской железной дороге, было людно и жарко. Вокруг станции стояла зима, а потому мало кому хотелось ходить по платформе и одобрительно поглядывать на водонапорную башню, но хотелось пить чай из самовара и закусывать его вкусной веребьинской баранкой. Вкусная веребьинская баранка обладала одной замечательной особенностью: за ней всегда завязывался неспешный, но интересный разговор.

Так было и на сей раз. Присутствующих было много - человек пятнадцать, но сугубо явное участие в разговоре приняли трое: барышня доисторического склада, одетая в яркий капор с цветком орхидеей, зубастый крестьянин в зипуне и с коровьим колоколом в руке и разорившегося вида господин в потертой шубе и холщовым мешком, из которого выглядывал зелено-бурый кочан капусты, придавая его образу романтическую игривость и даже некоторую кафе-шантанность.

Доисторическая барышня быстро закончила есть вкусную веребьинскую баранку, а потому первой начала свой рассказ.

- Не поверите, судари, что со мной было до отъезда из Москвы! Помню, ехала я однажды в Ярополец в имение к своей сестре. Погода была - ах! - лето, просто чудо. Светило солнце, сияло! Ехала я на извозчике, и тут пошел дождь! И знаете, как все закружилось, капли летели вокруг, обгоняя одна другую, все было мокро и сияло и шумело! - на этом моменте доисторическая барышня засмеялась и захлопала в ладоши.

- А потом? - поинтересовался зубастый крестьянин, оторвавшись от поедания баранки.

- А потом мы доехали, - с достоинством завершила доисторическая барышня и потянулась за второй баранкой.

Все помолчали.

- А вот какой рассказ расскажу я вам, - проговорил разорившегося вида господин. Он тоже закончил есть первую баранку и отряхал крошки со своих коленей, бороды и кочана капусты, - мой рассказ будет про силу духа, ученье ума и все прочее.

После таких вдохновенных слов все подсели поближе и обратились в слух.
Collapse )
барашек

Зимний случай



Февраль 1911 года выдался очень холодным и снежным. Студент Кривошеин шел по Невскому, утопал по колено в снегу и негромко ругался. Вокруг него не происходило ровным счетом ничего: в небе стоял зимний вечер, фонари тускло пробивались через пелену летящего снега, а случайные прохожие так сливались с окружающим пейзажем, что их будто бы и не было вовсе.

На повороте на Лиговский студент Кривошеин остановился, чтобы поправить свое дырявое пальто и как следует отругать белую стихию, разыгравшуюся вокруг.

- Ах ты ж пелена зефирная! - пригрозил студент Кривошеин белой стихии, показав ей для пущей наглядности кулак в варежке. - Будь в России республика, а я - ея президент-министром, я бы тебя сослал в Сибирь, ей-ей, - тут Кривошеин закашлялся: ему в рот набилось преизрядно снегу.

И только Кривошеин очистил рот и набрал в легкие воздуху, чтобы сказать стихии еще массу обидных слов, как его внимание привлекла сложная композиция, стоявшая посреди перекрестка. Композиция состояла из двух смутных созданий: одного, кажется, крестьянина и одной, предположительно, лошади. Они явно что-то замышляли.

Кривошеин, как будущий ученый и любознательный человек, не преминул спрятаться за тумбу и подобраться к композиции поближе. Он услышал тихий, но мощный голос крестьянина. Крестьянин вещал:

- Ты, все-таки, не права, Клавдия. Я считаю, что ты не имела права поступать так со мною. В конце концов, мы знаем друг друга не первый год и уже изрядно изучили мировоззрение друг друга.

В воздухе повисла ничем не нарушаемая пауза, и Кривошеин, обуреваемый исследовательским азартом, осторожно выглянул из-за тумбы.

Его взору открылась интересная картина. Посреди перекрестка стояли двое: крестьянин и лошадь в санях. Крестьянин был одет в тулуп, высокую шапку, валенки, бороду и рукавицы и стоял, помахивая руками. Лошадь была одета в свою шкуру, гриву и оглобли саней и стояла, помахивая хвостом. Крестьянин воздевал руку к небу и наставительно говорил:

- Ты, Клавдия, со своим мнением поперек меня не иди. Я помню еще, как ты в пятом году грозилась из хозяйства уйти на вольные хлеба и трудиться во благо свободной России. Я тебя и тогда не пустил, и сейчас не пущу.

Лошадь задумчиво мотала головой и, по всей видимости, не соглашалась с крестьянином.

- Ты, Клавдия, все-таки подумай, - продолжал крестьянин, - дома у нас овес. Корм. Вода. Тепло. Крыша над головой. А то что ты тут будешь делать? Скрадет ведь кто. Плакать буду.

Лошадь шумно вздохнула и переступила копытами. Кривошеин за тумбой начал замерзать.

- Ты, Клавдия, решай сейчас, - убеждал крестьянин. - Серьезное дело-то. Или вместе идем, или я домой один пойду, и знать тебя не хочу с того моменту.

Крестьянин замолк и, казалось, пытливо глядел на лошадь. Лошадь же стояла недвижимо и могла при других обстоятельствах сойти за какой-нибудь памятник коню. Повисло молчание, нарушаемое лишь воем ветра и мерным дыханием шумной лошади. Кривошеину стало холодно стоять за тумбой, а потому он повернулся и пошел по Лиговскому к себе домой.

--

Совсем стемнело. Когда студент Кривошеин уже готовился войти в свое парадное, мимо него проехал крестьянин на изрядно повеселевшей лошади. "Уговорил," - подумал студент Кривошеин и улыбнулся впервые за зиму.
красный бык-летчик

Горящая шапка (рассказ в трактире)



- Нет, как ни крути, а кошка - зверь, - согласился Пафнутий Иванович, поправил шапку и посмотрел на огурец, лежащий перед ним на столе, примерно с тем же выраженьем, с каким мышь обыкновенно косится на мышеловку. - С кошкой-то не забалуешь. Но я вам, Саша, другую историю расскажу.

Саша поправил усы, согласно промычал и обратился в слух.

--

Жил-был один разорившийся купец. И был то не купец, а солидный такой казус: все у него шло не так. Сперва он свой капиталец по глупости растранжирил, потом на глазах невесты в "Яр" укатил и подрался с цыганками, а потом и вовсе понаделал того, о чем сказать стыдно. Словом, не стало у него невесты.

И вот после этого всего дела купец-то и прихворал, и хворь его настигла не простая, а необыкновенная: едва он начинал вранье или лжу какую говорить, тотчас у него из-под шапки березовый дым начинал валить. А обнаружилось это так.

Collapse )
красный бык-летчик

Калобок (сказка-никчемушка)

Жил-был навозный жук. Сидел он себе на камне, есть захотел, да и говорит себе:

- Скатаю-ка я, жук, калобок!

И сам себе отвечает:

- Да ты что, старый! У меня уж, почитай, неделю ничего нет!

- А я схожу, по сусекам поскребу, по хлеву помету, авось, наберется навозу-то на калобок!

Вот пошел жук - по сусекам поскреб, по хлеву помел, да наскреб таки навозу на калобок! Засучил лапками, затопал ногами, скатал калобок. Получился калобок и пышен, и ароматен. Положил жук калобок на солнышко сушиться. А калобок прыг за окно - и покатился себе по тропинке, да за околицу. Идет гуляет, песни распевает, гусей да кур пугает:

- Я по сусекам скребён, по хлеву метён, лапками сучён, ногами топтан, на солнышке сушен! Я от жука ушел и от лап его ушел!

Встретился калобоку заяц и говорит ему:

- Калобок, калобок, навозный бок! Я тебя не буду есть!

Так окончилась сказка и началась быль.
красный бык-летчик

Рассказ про любовь



Промышленник Илья Антонович Быкалеев затянулся сигарою, улыбнулся толстыми губами, оглядел собравшихся, устроился поудобнее в кожаном кресле и начал свой рассказ.

---

- Да-с, господа, да-с. Многие ли из вас помнят мои рассказы про Лучезара Семеновича? Вот так человек был, вот так фигура! Кто же не знал Лучезара Семеновича в свое время, а вот этой истории и не знает никто, да-с... Только ваш покорный, так сказать, гран слуга и знает.

В ту пору, о которой я сказываю, Лучезар Семенович еще носил бороду и был путешественник. Знаете, эти все путешествия... Девки на лугу... Сорбонна, альпийские рожки... Да-с. И вот в ту пору он и поехал на поезде в путешествие. Куда - уж простите-увольте, не помню, но, кажется, что в Вену.

И вот, представьте себе, входит он в вагон и проходит в свою купею. И в этой купее, представьте себе, уже заседает целая галерея лиц, другой иного краше.

Один - значит, похож на этакого Беллинга или даже Гюйона - словом, настоящая клоунада: волосы рыжие, торчат как пакля, усы густые, лица не видно, еще и носом шмыгает, как мопс какой, препотешный такой господин, хе-хе... Но не про него даже рассказ.

Напротив его сидит парочка. Муж, представьте себе, и жена. Молчат.

И вот Лучезар Семенович заходит внутрь сей купеи, раскланивается - представьте, даже с Гюйоном раскланивается, какой курьез! - и усаживается против мужа и, представьте себе, жены, и намеревается раскрыть газету или почитать какой альманах. И он даже начинает раскрывать газету или читать альманах, как его ушей вдруг касается разговор, ведущийся промеж мужа и жены.

- Вот, - говорит муж, - только сели, а уже и есть хочу.

- Ну ладно, - отвечает жена, собственно, мужу, - сейчас я достану из саквояжа тебе яичек и бекон.

- Не надо, - говорит обратно муж, - не буду я яички и бекон, я ими сыт.

- Ах раз сыт, - отвечает жена ему, - то и не ешь больше, сама все съем.

- Ну и будешь толста, - замечает муж, - и будешь похожа на хавронию.

- Ну и что ж, - отвечает жена, - и буду похожа на хавронию, и что же такого с сего.

- А ничего, - говорит муж, - коли хавроний мужчина не любит, коль скоро его одухотворенное созданье предназначено для войн и подвигов.

- Ах так, - говорит жена, - тогда не буду тебе давать еды, а буду кормить войною и подвигами.

- Не хочу есть войну и подвиги, - говорит муж, - а хочу я еды.

- На что ж тебе яички и бекон не еда, - отвечает жена, - хотя не отвечай, я знаю, на что ж тебе не еда.

- Ну и что ж, - замечает муж, - раз знаешь, так расскажи мне.

- А вот и то не еда, - отвечает жена, - что у Купчиновых шампанское и порося есть ты горазд хоть кажный день в году.

- Не кажный, а только по пятницам, - отвечает муж, - и не у Купчиновых, а у Дражских.

- Нет никакой разницы в том, - говорит жена, - коль скоро у тебя адюльтер с кем-то из них.

- Нету адюльтера, - говорит муж, - а коли и был адюльтер, то я бы в том никогда не признался, коли я интеллигенция и знаю свою честь.

- Если ты интеллигенция и знаешь свою честь, то я - прачка, - отвечает жена, - вот кто я такая.

- Значит, жена моя - прачка, - говорит муж, - а я тогда интеллигенция, муж прачки, и знаю свою честь.

- Ах ты скотина рогатая, - тогда говорит ему жена, - ну только вернемся из Вены, устрою тебе головомойку.

- Старею, - отвечает муж, - старею.

- А моя любовь стареет вместе с тобою, - замечает жена.

Тут они начинают целоваться, а Светозар Семенович вскакивает, кричит через свою бороду басом и бежит куда глаза глядят. Так всю дорогу до Вены и просидел в ресторации.

--

Когда все отсмеялись, в воздухе повисла известная пауза; воспользовавшись ею, вперед выступил высокий лысый человек. Его голова была гола как колено, а в глазах читалась грусть.

- Илья Антонович, разрешите представиться: меня зовут Михаил Егорович Шубин, и я тот самый рыжий господин, который ехал с вами в том поезде и которого вы столь остроумно сравнили с Гюйоном. В иное время я бы стал стреляться с вами на дуэли, но ныне хочу заключить с вами контракт, коль скоро я тоже промышленник и уважаю деловые подходы.

Тут все начали весело шуметь и топать ногами, а кто-то даже предложил выпить за любовь и дружбу. Тем дело и кончилось.
красный бык-летчик

Лев Толстой и царь Купорос



Граф Лев Николаевич Толстой носил бороду и был большой писатель. Он любил есть бублики, смотреть на птиц, читать вывески магазинов колониальных товаров, придумывать разные поучительные истории и вести дневник.

Дневник этот Лев Николаевич Толстой называл про себя "мневник" и очень тому потешался, но никому о том не сказывал. Лев Николаевич Толстой любил вести свой мневник: он убористо записывал туда мысли и наблюдения, а также ставил себе цели и правила, которые почти никогда не выполнял.

Одним летним утром Лев Николаевич Толстой сидел на скамье подле своего дома и придумывал новые правила. Дело не ладилось: за все утро придумалось одно правило "Никогда не смотреть на гусей правым глазом", а также цель "Научиться играть на фламандской гармонике". Этого Льву Николаевичу Толстому было мало: правило не прельщало глубиною мысли, а цель - достижимостью: так, не было уверенности, что фламандская гармоника действительно существует.

"Охо, - подумал Лев Николаевич Толстой, - охохонюшки хо-хо".

Тем временем вокруг зачинался новый день. Коровы мечтательно шли на луг, свинья почивала в луже, гоготали гуси, а на другом конце села послышался зычный крик-рёв. Лев Николаевич Толстой прислонил большую ладонь к уху и прислушался.

Крик-рёв повторился где-то на соседней улице.

"Чу! - подумал Лев Николаевич Толстой, - то, видимо, осла ведут. Сходить, что ли, посмотреть".

Collapse )
красный бык-летчик

Плач приказчика Кильчевского



- Антон Иванович, я не могу так боле! - схватился за голову Осип Кузьмич Кильчевский, в третий раз схватился за шапку и принял вид, будто готов разорвать ее и кинуть оземь.

Осип Кузьмич Кильчевский был никому не известным приказчиком из Москвы. Он бежал от советской власти в Екатеринодар и теперь хотел сделать что-то в Вооруженных Силах Юга России. С этой целью он пришел на прием к главнокомандующему генералу Антону Ивановичу Деникину и проводил у него аудиенцию.

- Говорю вам: отдышитесь, помолчите и скажите, чего вам нужно, - в пятый раз произнес Антон Иванович Деникин, мягко похлопал ладонью по столу и вопросительно посмотрел на собеседника.

Collapse )