Иллюстрированныя Рассказы Его Котейшества

Жил-был навозный жук. Сидел он себе на камне, есть захотел, да и говорит себе:

- Скатаю-ка я, жук, калобок!

И сам себе отвечает:

- Да ты что, старый! У меня уж, почитай, неделю ничего нет!

- А я схожу, по сусекам поскребу, по хлеву помету, авось, наберется навозу-то на калобок!

Вот пошел жук - по сусекам поскреб, по хлеву помел, да наскреб таки навозу на калобок! Засучил лапками, затопал ногами, скатал калобок. Получился калобок и пышен, и ароматен. Положил жук калобок на солнышко сушиться. А калобок прыг за окно - и покатился себе по тропинке, да за околицу. Идет гуляет, песни распевает, гусей да кур пугает:

- Я по сусекам скребён, по хлеву метён, лапками сучён, ногами топтан, на солнышке сушен! Я от жука ушел и от лап его ушел!

Встретился калобоку заяц и говорит ему:

- Калобок, калобок, навозный бок! Я тебя не буду есть!

Так окончилась сказка и началась реальность.

Промышленник Илья Антонович Быкалеев затянулся сигарою, улыбнулся толстыми губами, оглядел собравшихся, устроился поудобнее в кожаном кресле и начал свой рассказ.

---

- Да-с, господа, да-с. Многие ли из вас помнят мои рассказы про Лучезара Семеновича? Вот так человек был, вот так фигура! Кто же не знал Лучезара Семеновича в свое время, а вот этой истории и не знает никто, да-с... Только ваш покорный, так сказать, гран слуга и знает.

В ту пору, о которой я сказываю, Лучезар Семенович еще носил бороду и был путешественник. Знаете, эти все путешествия... Девки на лугу... Сорбонна, альпийские рожки... Да-с. И вот в ту пору он и поехал на поезде в путешествие. Куда - уж простите-увольте, не помню, но, кажется, что в Вену.

И вот, представьте себе, входит он в вагон и проходит в свою купею. И в этой купее, представьте себе, уже заседает целая галерея лиц, другой иного краше.

Один - значит, похож на этакого Беллинга или даже Гюйона - словом, настоящая клоунада: волосы рыжие, торчат как пакля, усы густые, лица не видно, еще и носом шмыгает, как мопс какой, препотешный такой господин, хе-хе... Но не про него даже рассказ.

Напротив его сидит парочка. Муж, представьте себе, и жена. Молчат.

И вот Лучезар Семенович заходит внутрь сей купеи, раскланивается - представьте, даже с Гюйоном раскланивается, какой курьез! - и усаживается против мужа и, представьте себе, жены, и намеревается раскрыть газету или почитать какой альманах. И он даже начинает раскрывать газету или читать альманах, как его ушей вдруг касается разговор, ведущийся промеж мужа и жены.

- Вот, - говорит муж, - только сели, а уже и есть хочу.

- Ну ладно, - отвечает жена, собственно, мужу, - сейчас я достану из саквояжа тебе яичек и бекон.

- Не надо, - говорит обратно муж, - не буду я яички и бекон, я ими сыт.

- Ах раз сыт, - отвечает жена ему, - то и не ешь больше, сама все съем.

- Ну и будешь толста, - замечает муж, - и будешь похожа на хавронию.

- Ну и что ж, - отвечает жена, - и буду похожа на хавронию, и что же такого с сего.

- А ничего, - говорит муж, - коли хавроний мужчина не любит, коль скоро его одухотворенное созданье предназначено для войн и подвигов.

- Ах так, - говорит жена, - тогда не буду тебе давать еды, а буду кормить войною и подвигами.

- Не хочу есть войну и подвиги, - говорит муж, - а хочу я еды.

- На что ж тебе яички и бекон не еда, - отвечает жена, - хотя не отвечай, я знаю, на что ж тебе не еда.

- Ну и что ж, - замечает муж, - раз знаешь, так расскажи мне.

- А вот и то не еда, - отвечает жена, - что у Купчиновых шампанское и порося есть ты горазд хоть кажный день в году.

- Не кажный, а только по пятницам, - отвечает муж, - и не у Купчиновых, а у Дражских.

- Нет никакой разницы в том, - говорит жена, - коль скоро у тебя адюльтер с кем-то из них.

- Нету адюльтера, - говорит муж, - а коли и был адюльтер, то я бы в том никогда не признался, коли я интеллигенция и знаю свою честь.

- Если ты интеллигенция и знаешь свою честь, то я - прачка, - отвечает жена, - вот кто я такая.

- Значит, жена моя - прачка, - говорит муж, - а я тогда интеллигенция, муж прачки, и знаю свою честь.

- Ах ты скотина рогатая, - тогда говорит ему жена, - ну только вернемся из Вены, устрою тебе головомойку.

- Старею, - отвечает муж, - старею.

- А моя любовь стареет вместе с тобою, - замечает жена.

Тут они начинают целоваться, а Светозар Семенович вскакивает, кричит через свою бороду басом и бежит куда глаза глядят. Так всю дорогу до Вены и просидел в ресторации.

--

Когда все отсмеялись, в воздухе повисла известная пауза; воспользовавшись ею, вперед выступил высокий лысый человек. Его голова была гола как колено, а в глазах читалась грусть.

- Илья Антонович, разрешите представиться: меня зовут Михаил Егорович Шубин, и я тот самый рыжий господин, который ехал с вами в том поезде и которого вы столь остроумно сравнили с Гюйоном. В иное время я бы стал стреляться с вами на дуэли, но ныне хочу заключить с вами контракт, коль скоро я тоже промышленник и уважаю деловые подходы.

Тут все начали весело шуметь и топать ногами, а кто-то даже предложил выпить за любовь и дружбу. Тем дело и кончилось.

Граф Лев Николаевич Толстой носил бороду и был большой писатель. Он любил есть бублики, смотреть на птиц, читать вывески магазинов колониальных товаров, придумывать разные поучительные истории и вести дневник.

Дневник этот Лев Николаевич Толстой называл про себя "мневник" и очень тому потешался, но никому о том не сказывал. Лев Николаевич Толстой любил вести свой мневник: он убористо записывал туда мысли и наблюдения, а также ставил себе цели и правила, которые почти никогда не выполнял.

Одним летним утром Лев Николаевич Толстой сидел на скамье подле своего дома и придумывал новые правила. Дело не ладилось: за все утро придумалось одно правило "Никогда не смотреть на гусей правым глазом", а также цель "Научиться играть на фламандской гармонике". Этого Льву Николаевичу Толстому было мало: правило не прельщало глубиною мысли, а цель - достижимостью: так, не было уверенности, что фламандская гармоника действительно существует.

"Охо, - подумал Лев Николаевич Толстой, - охохонюшки хо-хо".

Тем временем вокруг зачинался новый день. Коровы мечтательно шли на луг, свинья почивала в луже, гоготали гуси, а на другом конце села послышался зычный крик-рёв. Лев Николаевич Толстой прислонил большую ладонь к уху и прислушался.

Крик-рёв повторился где-то на соседней улице.

"Чу! - подумал Лев Николаевич Толстой, - то, видимо, осла ведут. Сходить, что ли, посмотреть".

( Не успел он додумать эту мысль, как из-за угла дома показался интересный тип русского человека... )

- Антон Иванович, я не могу так боле! - схватился за голову Осип Кузьмич Кильчевский, в третий раз схватился за шапку и принял вид, будто готов разорвать ее и кинуть оземь.

Осип Кузьмич Кильчевский был никому не известным приказчиком из Москвы. Он бежал от советской власти в Екатеринодар и теперь хотел сделать что-то в Вооруженных Силах Юга России. С этой целью он пришел на прием к главнокомандующему генералу Антону Ивановичу Деникину и проводил у него аудиенцию.

- Говорю вам: отдышитесь, помолчите и скажите, чего вам нужно, - в пятый раз произнес Антон Иванович Деникин, мягко похлопал ладонью по столу и вопросительно посмотрел на собеседника.

( - Там невесть что! - вскрикнул Кильчевский, возбужденно потрясая кулаком... )

Харитон Агапович стоял у входа в лавку "Ботаническия и колониальныя товары Ганса Фрицберга" и нерешительно переминался с ноги на ногу. Харитон Агапович был ученый, а потому стеснялся магазинов и в особенности приказчиков. Вот и сейчас он стоял, делая вид, что чрезвычайно заинтересован арапом из папье-маше, выставленным в витрине.

Помимо арапа, из глубин витрины на Харитона Агаповича смотрела россыпь вкусных овощей бататов, изрядно подтухшая дыня и приказчик лавки по имени Федул, которому все равно было нечего делать. У Федула было дряблое, бледное лицо и глаза навыкате, которые придавали ему неинтересное сходство с осетром. Помимо неинтересного сходства с осетром, Федула отличал красный кумачовый кушак, унылый голос и удивительная деловая хватка.

Поскольку Харитон Агапович и не думал прекращать внимательного изучения арапа, то Федул решил форсировать события и не без некоторой торжественности отворил дверь в магазин. Харитон Агапович вздрогнул и тотчас заговорил:

- Экой у вас арап потешный в витрине - глаз не отвесть! А дыня-то - просто дамские пальчики! А картопля-то какова, картопля!

- Это бататы, - унылым голосом проговорил Федул.

- Вот я и говорю, бандиты, - стушевался Харитон Агапович, - просто чудо, а не бандиты. А вот осетр у вас в витрине просто шикарный - я к нему приглядывался и все думал, не взять ли мне пару рыбин... Постойте, где же осетр?

В этот миг Харитон Агапович осознал свою ошибку и густо покраснел, окончательно утратив веру в себя. Приказчик Федул же, напротив, увидел в этом событии большую удачу, а потому решил крепко взять ситуацию в свои руки.

- Вот что, - проговорил Федул блеклым голосом, - пожалуйте в магазин.

Харитон Агапович вздохнул и решил покориться своей судьбе.

( Читать дальше )

На старое потянуло

Мне сегодня впервые в жизни исполнилось 26 лет!

Фрол Федулович был по-своему смекалистым и даже знаменитым человеком. Однажды он стал еще более знаменитым. Вот как это было.

Одним летним днем августа 1912 года Фрол Федулович ехал в электрическом трамвае по Бульварному кольцу и лузгал семена подсолнуха.

"Эва, - размышлял Фрол Федулович, - семечко сладко, когда на верном масле жарено."

Напротив Фрола Федуловича сидел незнакомый ему известный театральный режиссер Абрам К. Он снял шляпу и утирал платком широкий лоб.

"Как лузгает семечко на зубе, - думал Фрол Федулович, - точно полено в печи шипить."

Известный театральный режиссер Абрам К. вытер лоб насухо и решил подшутить над Фролом Федуловичем.

- Дражайший, - обратился он к Фролу Федуловичу, - у меня к вам назрел вопрос.

"Скрып стоит, точно кто на телеге по сену едет, - грыз семечки Фрол Федулович, - аж в голове гудёт и отражается".

Абрам К. не дождался ответа на свой вопрос и требовательно дернул Фрола Федуловича за рукав. Фрол Федулович дернулся и поднял на Абрама К. свои большие глаза, подобные коровьим.

- Эй вы, дражайший! - прокричал Абрам К. - Вы или оглохли, или вам в любом случае нужно ко врачу!

Фрол Федулович вытер пятерней бороду и смолчал.

- А теперь-ка, дражайший, - продолжал кричать Абрам К., - ответьте-ка на вопрос: сколько семечек у вас в кульке? А?!

Фрол Федулович пошевелил губами и сказал:

- Одна тысяча двести восемьдесят семь.

- Вы только его послушайте! - обернулся Абрам К. к остальным пассажирам, прислушивавшимся к их разговору, - Одна тысяча - и двести восемьдесят семь! Гениально! Крестьянин-арифметик!

- Правильно, - сказала баба с кулем, сидевшая подле Абрама К., - так их.

Абрам К. тихо захихикал, а Фрол Федулович продолжал смотреть на Абрама К.

- А скажите, - отсмеявшись, обратился Абрам К. к Фролу Федуловичу, - вы готовы побиться об заклад, что там одна тысяча двести семьдесят семечек?

- Двести восемьдесят семь, - пробубнил Фрол Федулович, не отрывая своего взора от Абрама К.

- Поди ж ты! - захохотал Абрам К. пуще прежнего, - Он еще и спорит!

- Правильно, - сказала баба с кулем, помолчала и добавила, - так их.

- Вот кредитный билет на сто рублей, - Абрам К. достал из кармана ассигнацию и помахал ею в воздухе, - если мы сейчас пересчитаем семечки и обнаружим там одну тысячу триста семь штучек, то он ваш. А иначе я заберу ваш армяк.

На передней площадке электрического трамвая кто-то ахнул, а баба с кулем свистнула в кулак. Фрол Федулович подвигал коровьими глазами и сказал:

- Одна тысяча двести восемьдесят семь.

- Превосходно, - рассмеялся Абрам К. и выкинул руку вперед, - а теперь - подайте мне кулек!

***

Прошло полчаса. Электрический трамвай уже съехал с Бульварного кольца и стоял на конечной станции. В трамвае было людно: никто не расходился, желая посмотреть на исход спора.

- Пятьсот шесть, пятьсот семь, пятьсот восемь, - водил пальцами Абрам К., передвигая семечки по скамье, - пятьсот девять, пятьсот десять. Пятьсот десять, господа!

В трамвае поднялся гул. Одни были рады, другие огорчились, а баба с кулем сказала:

- Вот это да.

Фрол Федулович посмотрел коровьими глазами на семечки, потом взял одну и сунул в рот.

- Будто это вас спасет! - зашелся в хохоте Абрам К., - Вы только что прокутили свой армяк! И на чем же? Да на своей глупости!

Несмотря на окончание спора, никто не покидал трамвая: всем было интересно, как Фрол Федулович пойдет без армяка.

- Извольте снять армяк! - пробасил кондуктор, стоявший за плечом Фрола Федуловича, - это по предмету спора, а мне еще домой надо успеть.

Фрол Федулович пожевал губами, поднялся, вздохнул и скинул свой армяк на лавку.

- Мне ваш армяк не нужен, но я заберу его в знак вашей самонадеянной глупости! - захихикал Абрам К., подгребая армяк поближе к себе.

Фрол Федулович посмотрел коровьими глазами в небо, пробурчал что-то под нос и протиснулся через толпу, напоследок толкнув Абрама К. плечом.

- Вот она - грязная крестьянщина! - заохал Абрам К., хватаясь за свой бок, - Глупа и невежественна!

Толпа пошумела еще - и разошлась.

***

- Представляете? Сидит такая обезиана напротив меня и глазами хлоп-хлоп, - смеялся Абрам К., рассказывая тем же вечером историю своим домашним, - а я и говорю ему: вот кредитный билет на сто рублей - и достаю, представляете себе, вот эту ассигнацию!

Абрам К. поднял руку к нагрудному карману и вдруг побледнел. Ассигнации на нужном месте не было.

***

"Вот интересно - лузг стоит, а никто его и услышать не могет", - размышлял Фрол Федулович, прогуливаясь по Немецкой улице и поедая семечки. Под шапкой его шуршал кредитный билет на сто рублей.

Федор Владимирович был хороший шахматист и очень плохой, но честный человек, и все это знали и любили.

Приходя в гости, Федор Владимирович протягивал руку и говорил:

- Здравствуйте, разрешите представиться: я - Федор Владимирович. Я шахматист, а также очень плохой человек: ворую столовое серебро, ухаживаю за чужими женами, люблю едкие шутки под руку и опрокидывать сельдь под шубой оземь.

- Очень приятно, - отвечали обычно хозяева, знакомые со славой Федора Владимировича, - извольте пройти вон в тот угол за шахматный столик.

Федор Владимирович кланялся, уходил за шахматный столик и коротал вечер за каким-нибудь шахматным этюдом.

Летом 1914 года Федор Владимирович пришел на званый ужин к Георгию Пантелеевичу - известному фабриканту и фату. Ужин происходил с генерал-губернатором, и история эта едва не закончилась форменной трагедией.

( Читать дальше )

В тот день в гостинице "Метрополь" царил настоящий кавардак. Обычно просторная и пустая зала подле лифта была доверху заполнена служащими и рабочим людом. Одни стояли молча, другие недовольно гудели, а третьи потрясали большими кулаками. То тут, то там раздавались гневные возгласы:

- Нам иттить надоть, а они тут стоят!

- Не желаю ногами ходить, у меня ум затекает!

И наконец:

- К Ленину их! Никакой трудовой жизни!

Около лифта выделялась одинокая фигура крестьянина в армяке и лаптях, а также задняя часть лошади, передняя половина которой - ноги, круп и голова - скрывалась в недрах лифта.

Рядом стоял грустный лифтер, который то и дело чесал голову и говорил:

- Дела.

( Читать дальше )

Ираклий Пантелеевич был великий политический оратор и хороший извозчик. Ираклий Пантелеевич считал себя наследником грузинского царя, в доказательство чего приводил свое имя и потертый старинный жетон с надписью "ДЕНГИ ВЗѦТЫ".

Вся Вологодская губерния полнилась слухами о таланте Ираклия Пантелеевича выйти из любого политического спора и заставить своего оппонента сменить свою политическую позицию.

- Ираклий Пантелеевич, что вы думаете о длине рабочего дня у рабочих? - спрашивал, иной раз, бородатый сосед Ираклия Пантелеевича - истый защитник царизма.

- Он должен быть короток, ибо рабочий - всему голова, - отвечал Ираклий Пантелеевич и невзначай демонстрировал свой жетон с надписью "ДЕНГИ ВЗѦТЫ".

- Как же так, Ираклий Пантелеевич, - продолжал интересоваться бородатый сосед Ираклия Пантелеевича, - а как же война, что идет по земле русской? Чем будем бить немца? Кепкою рабочей або, стыдно признаться, кулаком?

- Рабочий лучше немца, - холодно, но твердо отвечал Ираклий Пантелеевич и в доказательство сего стучал кулаком о стену, - а кто иначе считает, того надо ссылать на каторгу. Ведь рабочий лучше немца? Как вы считаете?

- Лучше немца, - сдавался бородатый сосед и открывал рот, чтобы продолжить фразу, но тут Ираклий Пантелеевич вставал, строго крякал на бородатого соседа и выходил вон.

Такие разговоры случались с Ираклием Пантелеевичем по пять раз в неделю, а во времена праздников - так и вовсе по шесть раз на дню. И всякий раз Ираклий Пантелеевич выходил победителем.

Вне политических споров Ираклий Пантелеевич любил возить людей на своей лошади Клуне, читать газеты и танцевать под патефон. Единственным, что не любил Ираклий Пантелеевич, было солнце.

- Муть в небе висит и голову пекёт, - сумрачно говорил обычно Ираклий Пантелеевич и резко менял тему. Все окружающие знали такую особенность характера, но прощали ее, поскольку в остальном Ираклий Пантелеевич был настоящим человеком.

После революции слава о прославленном демагоге Ираклии Пантелеевиче докатилась аж до Петрограда, где об этом прознал Керенский.

- Такие кадры нам нужны, поскольку свободная Россия не терпит неправды и лжи, а такие люди укрощают всякую неправду и ложь подобно велеречивым песням Купидона, - проговорил Керенский и постановил пригласить Ираклия Пантелеевича на большой митинг, проводившийся на Дворцовой площади.

Революционный солдат с депешею добрался до Вологодской губернии уже по весне. Ираклий Пантелеевич, не будучи дураком, согласился на Высочайшее приглашение, собрал вещи, запряг свою лошадь Клуню и выехал в Петроград.

***

( Такого ажиотажа Петроград не видел с самого времени своего основания... )

Одной осенью 1913 года на Невском было сыро, людно и мокро. Из вечернего неба шел дождь, на мостовой уныло блестели лужи, и в них отражались люди и лошади. Людей было много и они толпились. Лошади тоже толпились, но их было много меньше.

Около Гостиного двора, как обычно, и лошади, и люди толпились особенно активно.

В толпе выделялись двое: один был потолще и повыше, а второй - потолще и пониже. Они явно были иностранцы: на одном красовалась щеголеватая шляпа с пером, а на втором был надет массивный колпак из плотного материала наподобие оренбуржского валенка.

- Ыц ац ырц, - важным голосом заявил тот, что был потолще и повыше и в шляпе, - арц барц бырц арц.

- Жпивжь гожь неужь, - отозвался второй, потолще и пониже и в колпаке, - жажь-бажь вожжи йодли.

Оба помолчали, заглядевшись на проезжающий экипаж, в котором ехал мрачный, но пьяный господин. Завидев иностранцев, господин приказал остановить экипаж и сказал:

- Эй вы, кулешня!

Иностранцы переглянулись и тоже посмотрели на господина. Тот, что повыше, сказал:

- Габуччо.

Пьяный господин из экипажа покраснел лицом, заругался и приказал ямщику ехать дальше.

( Читать дальше )

Ох, закрутила меня нелегкая, даже на рассказы времени очень мало остается.

Основная новость - я в ближайший понедельник переезжаю на замечательную квартиру в 4 минутах ходьбы от "Бауманской", находящуюся в доме 1905 года постройки. Это, доложу я вам, нечто, заходите на чай.

Второе. Хочу злостно воспользоваться вашим доверием. С недавнего времени я - главный редактор свежеоткрывшейся сети сообществ проекта "Концерт.ру", в число которых входит сообщество ru_concert_ru. Вступайте! У нас очень интересно и нам нужна свежая кровь!

Кто вступит - буду тому по гроб жизни благодарен.

P.S. А новый рассказ - скоро будет! Про русских-иностранцев и Невский проспект 1910 года.

Арнольд Леопольдович отличался силой своей политической позиции и родом занятий. Он был санкт-петербуржским аптекарем, то есть умел смешивать разные порошки и растворы, получая из них целебные снадобья.

Арнольд Леопольдович происходил из крестьян и провел все детство в Царстве Польском; воспитывала его бабка Арнелла, которая носила черный салоп и статус настоящей ведьмы.

"Арнольд Леопольдушка, - каждый день поучала его бабка Арнелла на польском языке, - когда ты вырастешь и будешь жить, никогда не пропускай ничего интересного. Пропустишь интересное - будешь жить неинтересно."

"Добрже, бабча, - отвечал маленький Арнольд Леопольдович, - так и буду жить".

С тех пор прошли годы, но Арнольд Леопольдович всегда помнил совет своей бабки. Итогом такого образа жизни стали два сломанных ребра, покусанное ухо, трое незаконорожденных младенцев, штопанные штаны и дыра в окне квартиры, подозрительно похожая по форме на человечью голову. Дыра была заклеена старым номером журнала "Развлечение".

( В тот день на дворе стоял 1905 год. )

Маргарита была смелой девушкой, умела рисовать котов, анфилады, Ленина на митинге и все, что душе угодно. Картины выходили настолько хорошими, что Вавила Петрович, друг Маргариты и бедный студент, частенько говорил:

- Ах, товарищ Маргарита, боюсь я к вам заходить: больно у вас котов много и батенька на Ленина похож.

- Вавилон, глупый, то не коты и батенька, то портрет, - строго отвечала Маргарита.

- Вот и говорю: портрет на Ленина-то больно похож, как посмотрит - душа из пяток не выходит, - угрюмо бубнил Вавила Петрович и наскоро прощался.

Художественному успеху Маргариты мешала ее большая застенчивость: дело в том, что картины Маргариты видел лишь ее кот Кавуч, подобранный на задворках кавалерийского училища, да Вавила Петрович, в которого Маргарита была влюблена.

Маргарита беззаветно любила Вавилу Петровича который месяц, но не знала, как с ним объясниться; положение ее было вполне плачевно.

Впрочем, однажды все переменилось, и виной всему стало животное горилла, сбежавшее из Московского Зоосада.

( Стоял февраль-месяц 1920 года, в московском воздухе пахло стылым булыжником и теплой лошадью... )

Галлиполи Иванович работал в конторе, но считал себя настоящей туркой. Он носил усы, сидел исключительно по-турецки и знал слово "кюль-бюль".

- Галлиполи Иваныч! - иной раз кричал ему товарищ по работе, проходя мимо его кабинета, - Дай три рубля взаймы!

- Кюль-бюль, - отвечал Галлиполи Иванович, - кюль-бюль.

- Это еще что за такое? - удивлялся товарищ по работе и даже при этом вздрагивал.

- Не понимаю я тебя, русская морда, - говорил Галлиполи Иванович, - я настоящая турка, а турки не разумеют вашу речь.

Бывали и другие ситуации, из которых Галлиполи Иванович выходил победителем.

( В 1913 году Галлиполи Иванович и его товарищ по работе ехали на поезде в Москву... )

Федор Исаакович жил в Петрограде, носил полосатые штаны, был большой выдумщик и имел многочисленные связи.

Однажды Федор Исаакович решил написать фантастический роман и стал всем об этом рассказывать.

Первый раз Федор Исаакович упомянул об этом в 1918 году в гостях у друзей, когда те пили вино и играли в преферанс.

- Господа товарищи, - сказал Федор Иванович, отложив карты и подняв бокал, - я решил написать фантастический роман.

Слово "роман" Федор Исаакович произнес на французский манер.

- И о чем же сюжет сего романа? - с готовностью переспросил Игнат Матвеевич, большой потешник и баловень.

- Представьте себе, - спокойно ответил Федор Исаакович, - на планете ночь. В небе висит Луна. И с нее на Землю нисходит шлам и катавасия. Шлам и катавасия.

Услышав про шлам и катавасию, гости побросали карты, вскочили и забегали, крича "Удивительно!", "Инкредибль!", "Уму непостижимо" и прочие слова, приятные уху любого литератора.

С тех пор Федор Исаакович не упускал возможности при каждом разговоре намекнуть:

- Господин товарищ-с, а вы в курсе, что я пишу фантастический роман-с?

Неподготовленный слушатель тотчас спрашивал:

- Никак нет-с, и о чем же?

- Представьте себе, - спокойно отвечал Федор Исаакович, - на планете ночь. В небе висит Луна. И с нее на Землю нисходит шлам и катавасия. Шлам и катавасия.

Услышав это, слушатель хватался за голову и поражался изобретательностью фантаста.

( В сентябре 1920 года в страну приехал великий английский писатель Герберт Уэллс )

Как сейчас помню, в 1905 году, когда я служил в N-ском полку в инфантерии, произошла у нас удивительная история. Да-с, как сейчас помню: Мелитополь, 1905 год, я молод и хорош собою, прапорщик Георгиевский, честь имею-с.

Стояло лето; цвели розы и фиалки, коровы мирно воздавали оду земле, а я неспешно шел с капитаном Весельцевым по залитым духовным светом улицам Мелитополя. Проходя мимо парка, мы остановились близь оркестра, который играл что-то из Чайковского; да, это как раз пошел десятый год, как он умер-с. Тут же и люди танцуют кругом: дамы, кавалеры и прочие тоже танцуют.

Так вот; стою я, слушаю прекрасную музыку из области торжества духа, а рядом стоит капитан Весельцев. И тут он меня берет под локоть и говорит:

( - Посмотри-ка, что вон тот сударь чудит потешно )

Попалось в интернетах:



Все внимание на название корабля. Вот те на!

Капитан Иванцев был капитан-герой. Он ходил в семь морей, имел боевой опыт и вообще был большой, добрый силач.

Однажды капитан Иванцев избежал смерти. Дело было так.

На дворе стоял 1917 год. По Кронштадту ходили революционные матросы и делали революцию, а капитан Иванцев смотрел на них в бинокль со своего миноносца "Смирный" и сокрушенно качал головой.

Одним вечером капитан Иванцев сидел в своей каюте и писал письмо Лавру Корнилову. В дверях возникла скромная фигура мичмана Коняткова и почтительно откашлялась.

- Иван Павлович, - сказал мичман Конятков, двигая большим, точно дыня, носом, - к вам ледегация матросов пришедши. Пущать?

- Пускай, Гриша, - ответил капитан Иванцев, не прекращая писать, - отчего же мне не поговорить с матросами.

Мичман Конятков вышел из каюты вон и вполголоса сказал кому-то: "У, бестия, проходи!". Тотчас же послышалась брань и звуки "Интернационала", играемого на аккордеоне.

( На пороге возникли революционные матросы. )